Авторизация

 
  •  В Украине на данный момент насчитывается более 30 тысяч мусорных свалок 
  •  Сенат США предлагает расширить «закон Магнитского» на весь мир 
  •  Зафиксировано максимальное распространение нового для Украины гриппа А H2N2 "Гонконг" 
  •  В мире увеличивается количество людей, страдающих от социофобии 

Забужко: необходимо попрощаться с «русским Киевом» и Булгаковым

Забужко: необходимо попрощаться с «русским Киевом» и БулгаковымНа самом деле легче сказать, кем Оксана Забужко не является, чем пытаться полностью, и ничего не пропустив, перечислить все ее регалии и статусы: прозаик и поэт, одна из самых влиятельных публичных интеллектуалок и наш надежный "агент влияния" в Европе, культуртрегер и директор издательства, блестящая эссеистка и выдающаяся публицист, в конце - автор громоподобных "Полевых исследований украинского секса" и "Музея покинутых секретов".

- Оксана Стефановна, недавно Вам исполнилось 55 лет - серьезный юбилей. О чем Вам думается сегодня, какие-то промежуточные итоги подвели?

- Знаете, в последние годы, особенно во время войны, интенсивность моей жизни достигла того уровня, когда как-то перестаешь замечать свои дни рождения - просто нет на это времени. Да и не так это важно, как в молодости, когда еще не меряешь жизнь "этапами" и периодами.

Два десятка книг, из них несколько тех, что точно меня переживут, - вот вам и главные "промежуточные итоги", все на виду... А все остальные еще "в процессе", и дай Бог, с тем всем справиться.

- В прошлом году Вы потеряли многих близких людей: прежде всего это мама, а также и Евгений Сверстюк, и Леонид Плющ. Я хотел бы начать наш разговор именно с Леонида Плюща. Кем он был для Вас? Представляется, что узкий гуманитарный круг сознательное его истинного масштаба, но для широкой публики его просто не существует. Такой себе "подземный классик".

- Все правильно. И у нас таких много: Шевелев тоже долгое время был "подземным" классиком, и по пальцам можно было пересчитать гуманитариев, которые знали и понимали, кто он. А потом, видите, как хорошо получилось: сначала я выдала свою с ним переписку, приехала в Харьков и рассказала харьковчанам о нем. После началось движение общества по чествованию земляка, а уже с той истории о мемориальной доске (в 2013 м году в Харькове доску было уничтожено, - ред.) вся Украина узнает, кто такой был Шевелев. И под это дело "Фолио" выпустило его воспоминания, эссеистику, пошла куча переизданий, оцифровка в интернете. И вот уже сегодня все более-менее образованные люди о нем знают. Хотя по двадцатому веку таких фигур наберется еще немало.

А что касается Плюща: вышло несколько его книг, также не слишком замеченных, хотя он был первым, кто совершил революцию в шевченковедении, применив к "Кобзарю" западные методологии - уже в эмиграции, одновременно с Грабовичем, а сама идея изначально принадлежала Стусу, то есть она была порождена интеллектуальной средой киевских шестидесятников, с которой к настоящей творческой зрелости, собственно, только Плющ и пришел - именно благодаря эмиграции. Как по мне, его книга о Хвылевом, "Его тайна", является лучшим анализом прозы писателя. Это мой любимый жанр - авторское "путешествие по тексту", лучшая антитеза к нашему засушенному и скучному литературоведенью. В один ряд с ним, как с литературоведом, я могу поставить разве совсем уже забытую киевлянку Майю Каганскую: вспомнить хотя бы ее совместное с Баар-Селой сравнительное исследование о Булгакове и Ильфа с Петровым "Мастер Гамбс и Маргарита" - это абсолютно перфектный текстуальный анализ с прекрасным чувством самой литературной фактуры.

Каганская, кстати, "подарила" нам и русскоязычного Леонида Киселева, посвятила его "в украинцы", так сказать. Эту сторону украинского шестидесятничества, кстати, до сих пор не показали - что там были люди этнически неукраинского происхождения, кто, как в эпоху Расстрелянного Возрождения, "укоренился" в "культурные украинцы" сознательно. Вспомним еще и Наталью Кузякину, автора прекрасной книги "Леся Украинка и Блок", которая жизнь положила на возвращение Николая Кулиша культуре, ее в 1970-е тоже выбросили из Украины... Это все литературоведение одного киевского круга, которому не дали состояться.

И тут только отчаяние берет: какую бы культуру мы имели, если бы они все здесь остались, непосаженные и неубитые, и нормально работали!

То есть это та "критика взгляда", как говорил Шевелев, - в противовес "критике надзора". И мне просто по-читательски такого очень не хватает. Я и сама сначала долго пыталась сюжет "Notre Dame d`Ukraine" "продать" нашим литературоведам, чтобы кто-то его вместо меня "расписал", пока Соломия Павлычко мне не сказала, чтобы я не придумывала глупостей и садилась писать сама. Вот и пришлось самой. А вообще-то такого рода филология - как у Плюща, как у Каганского - это еще и просто хорошая литература. Не только "критика внимательного чтения", но и нечто большее.

- Круг его интересов действительно был необъятен?

- Без сомнения. Он, например, много лет - собственно, десятилетий, потому что еще с 1960-х - следил за этим всем ползучим российским евразийством-фашизмом, следил за отеком и разрастанием той опухоли, всеми теми Прохановыми-Дугиными-Лимоновыми, на что "модные пацаны и телки" - и, каюсь, я в том числе - просто пожимали плечами, считая чудачеством: зачем, мол, тратить время и силы на исследование дерьма! И кто сегодня оказался прав? Он всегда работал наперекор тем темам и проблемам, которые лежали намного глубже - могли для своего времени, "на короткой волне", быть "не в тренде", но на десятилетия опережали свое время. В этой же категории был во Франции Ален Безансон, которого долгое время никто не замечал, а сейчас, когда Запад вынужден "заново открывать" для себя Россию, на него молятся как на ведущую звезду.

Читайте также: О судьбе новых "друзей" Кремля, или кого сегодня интересует независимость Техаса

Плющ с ним, между прочим, дружил. У него в товарищах и друзьях ходила целая куча людей, он имел большой талант социализации: абсолютно открытый человек, который никогда не лгал. Никогда. Абсолютный кремень и титановый моральный стержень. Ни купить, ни согнуть. В той Днепропетровской психушке (суд отправил Леонида Плюща на принудительное лечение в Днепропетровскую спецпсихбольницу, где он находился с 1973 по 1976 год, - ред.) его бы тупо убили, если бы его жена Таня не подняла на весь мир бучу, а это как раз удачно совпало с расколом левого движения во Франции, когда председатель местной компартии Жорж Марше решил порвать с Кремлем. А Леня же долгое время был убежденным левым, марксистом, диаспору нашу, когда приехал, шокировал своим прямым заявлением с порога: "Я - марксист!". Скандал на весь мир: в СССР настоящий марксизм (тот, что "евро-") - инакомыслие! И вся эта ситуация была той первой ласточкой, с которой началась смена в Европе политического пейзажа - тамошнее рабочее движение стало выходить из-под контроля Москвы.

Если бы кто-то из наших исследователей сейчас всерьез занялся его архивом, то вся интеллектуальная и политическая история второй половины ХХ века открылась бы нам в совершенно неожиданном свете. А лично для меня он был и моим последним "implied reader" - из тех, кому первому (кроме семьи) шлешь на суд написанное, потому что точно знаешь, что это будет оценка "по гамбургскому счету". С его смертью таких читателей у меня больше не осталось.

- Такого масштаба у нас сейчас еще остались личности?

- У нас было такое тяжелое полугодие, когда один за другим уходили титаны: здесь и Сверстюк, и Шабатура, и Сорока... Я потеряла маму. Какой-то такой большой исход. Все те, в чьем присутствии хотелось стараться, тянуться - "соответствовать уровню".

Но главное - они не казались учителями и никогда в такую позу не становилось. Они были скорее старшими друзьями. Я вот и сейчас говорю "Леня", хотя на "ты" мы так и не перешли. Но на "госпожа" в третьем лице он меня дразнил: "Госпожа нечто придумали". И когда это все обваливается, когда они все вдруг так стремительно уходят, ты начинаешь чувствовать такое дыхание космического холода, экзистенциального одиночества, потому что "а кто же в лавке остался"?

Поэтому на этот вопрос я сейчас не готова ответить, потому что еще нахожусь под глыбой этой пустоты, которая свалилась на меня с осознанием того, что "старших" не осталось - никто меня больше "не прикрывает", теперь я "старшая". Вот это и есть реальное чувство сиротства - когда ты "старший" и за спиной у тебя никого уже нет.

- Давайте перейдем к такой большой и актуальной теме, как декоммунизация. Очевидно, скоро откроются архивы, и мы сможем узнать что-то совершенно неожиданное о наших "отцах нации", тех же шестидесятников. Будет много разочарований, или уже некого дискредитировать - они сами это успешно сделали?

- Кого же здесь дискредитировать? Если вы об "официальном", со времен "перестройки" канонизированном истеблишменте, который вы изучали в школе, то своим молчанием они сами давно все сделали. Продолжили век "советского нарратива" - УССР-овского. Единицы что-то попытались переосмыслить, как Павлычко, что написал "Покаянные псалмы", и хотя они не слишком покаянные, но попытка была. Но правду о своем времени никто из них так и не рассказал.

- Когда они должны были это сделать?

- Ну, это был их "экзистенциальный долг", и перед страной тоже, - сразу в начале независимости это все проговорить. Об их стратегии сосуществования с режимом, о тогдашних практиках и обстоятельствах. А у тех, кто входил в истеблишмент, - о сосуществовании с КГБ. А как раз из этой прослойки многие до сих пор даже свои полные биографии не обнародовали.

В итоге 1970-1980-е у нас остались самым закрытым «белым пятном», поверх которого российская пропаганда нам пела свои "песни о главном" - а в украинской истории этого периода так и нет.

Лучшим "портретом эпохи", до бытовых деталей включительно, все еще остаются "Люди не из страха" Светланы Кириченко, но это все-таки "микроистория" - с точки зрения одной семьи.

Хорошие воспоминания "Homo Feriens" у Ирины Жиленко - и литературно хорошие, и как ценный исторический документ. Между прочим, во времена моей молодости в моде было разделение на "жиленковок" и "костенковок" - конечно, надуманное и искусственное, некое колониальное копирования метрополиального образца, "назадництво", как говорил Волновой: если в Москве есть "ахматовки" и "цветаевки", то и у нас что-то подобное должно быть. Ерунда, конечно, но меня, во всяком случае, относили к "жиленковкам", и я не сопротивлялась. Я действительно нежно люблю ее лирику, ту очень чувственно выписанную "интерьерность", игрушечную урбанистичность, предметное создания своего мини-пространства - то, что впоследствии я нашла и в Сильвии Платт, только у нее оно все гораздо трагичнее, а у Жиленко есть какая-то воздушная легкость, игровая... То есть то, что она могла делать в рамках отведенного писателю колониальной литературы в советских условиях, она делала очень хорошо. Думаю, это останется.

Видите - женщины и здесь оказались более отважными, потому что кроме них, честные воспоминания написали только те, кто отсидел. Прекрасные воспоминания у Василия Лесного, там действительно видно историю человека в пейзаже эпохи, - так же, как и у Лени Плюща в его "В карнавале истории". Там тоже есть путь, история ошибок и полученных уроков, виден рост личности "через" систему, как травы сквозь асфальт, а именно это главней всего понять новым поколениям.

- Поляки, по Вашему мнению, большего в этом достигли? Там еще неизвестно когда была книга Яцека Шнадля, был Колаковский.

- Знаете, и там не так уж хорошо, и здесь не так уж плохо. Я вот прочитала последнюю книгу Занусси "Strategie życia, Czyli jak zjeść ciastko i je mieć" и после нее у меня возникли противоречивые чувства. Это выглядит такой попыткой, когда мир рушится, убедить себя самого, что не все так плохо, и ты хорошо держишься. Чтобы не нарушать себе на старость душевный комфорт.

Такая игра в прятки с самим собой, есть этот тренд среди польских элит: мол, все плохое было в прошлом, но я (мы) всех победил (победили), а теперь жизнь прекрасна, Польша свободна, и все идет к лучшему в этом лучшем из миров...

И все это пишется в 2014 году (это я сейчас о Занусси)!.. На фоне такой "добровольной близорукости" тем более дразнит морализаторский тон, который на самом деле совсем необязательно неотлучен от старости. Мне посчастливилось знать многих мудрых стариков - как Милош, как Шевелев, и десятки "безымянных", о которых я еще не написала, - так что можете поверить мне на слово - я знаю, что говорю.

- Между прочим, у Сверстюка также был сильно морализаторский тонн. И это ощутимо отталкивало молодых. И меня тоже.

- И зря. Вот его как раз стоило слушать, у него никогда не было "добровольной близорукости". А тон у него, когда он говорил публично, был скорее проповеднический, но это такой тип дарования - "человека кафедры", "амвона". Евгений Александрович всегда был такой, и в молодости тоже. Надо было ближе его знать, чтобы видеть, сколько в нем иронии, юмора, внутренней легкости... А проповедничество - это отдельный дар, недаром он в детстве хотел стать священником. Еще одно нереализованное призвание.

- Вы допускаете, что с открытием архивов узнаете что-то неприятное о этих своих близких людях, как, например, Герта Мюллер узнала об Оскаре Пастиоре, хотя при его жизни и допустить не могла, что он сотрудничал со Штази.

- Поверьте, что впереди у нас приятных открытий значительно больше, чем неприятных. Вот хотя бы воспоминания Надежды Суровцовой взять - они абсолютно непрочитанные, но они просто-таки должны быть в школьной программе. Этой весной их инсценировали в Варшаве, в Польском Театре, и это была настоящая сенсация: такой Украины - Украина старой, "коренной" интеллигенции - польская публика раньше просто не знала. Но и Украина себя такой до сих пор не знает, все наше наследие, в свое время заклейменное в СССР как "петлюровское", до сих пор нетронуто. Поэтому ревизия канона должно произойти, - это бесспорно.

- Летом Вы написали одну очень громкую статью: о "доме Булгакова", его настоящем владельце и о том, как к таким историям вообще следует относиться. Какой была Ваша основная интенция: разрушить тот "примиряющий" миф о нашем-их Булкагове, показать, что "нашего" Булгакова просто нет - что хотели сказать?

- Ну, начнем с того, что этот миф был совсем не "примиряющим", а таки, никуда не денешься, принесенный на чекистских штыках. Чтобы дом Листовничего всего через поколения, при еще живых свидетелях, мог повсеместно утвердиться в массовом сознании как "дом Булгакова" и пол-Украины до сих пор верили, будто бы это "семейное гнездо Булгаковых", надо было сначала в 1919-м году расстрелять Листовничего - и на семьдесят лет сделать его оруэлловской "неличностью", о которой даже потомки боятся вспомнить вслух.

Только за годы независимости понемногу начали вспоминать, и то робко, генетический страх в семьях репрессированных - отдельная тема. Даже дом его работы в Виннице, жемчужину городской архитектуры, прекрасный образец сецессии, долгое время приписывали другому автору.

Между прочим, именно оттуда, со сталинских времен - с присвоением имущества расстрелянных, в том числе и духовного - берет начало нынешняя коррупция: почему бы не украсть то, за чем хозяева "уже не придут"? Мародерство - так назвал этот феномен Леонид Плющ.

Поэтому меня не на шутку разозлило, что до сих пор - на двадцать четвёртом году независимости, а главное, на втором году антиколониальной войны - люди с легким сердцем могут продолжать тиражировать те же колониальные мифы - например, выпускать книгу под названием "Дом Булгакова", хотя это с точки зрения истории культуры - абсолютный нонсенс, потому что исторические дома в независимых странах не называют именами квартирантов, пусть сколь угодно известных.

Научимся сначала уважать право законной собственности и чужую жизнь, а тогда уже можно будет и о демократии говорить. Иначе снова соберете тот же «автомат Калашникова». То есть мне вообще непонятно, о чем тут можно дискутировать - "может, давайте еще обсудим, красть или не красть в гостях серебряные ложки?" Дискутировать, с моей точки зрения, можно разве о том, как вернуть обворованному Василию Листовничему, посмертно превращенному на карикатурный "персонаж Булгакова", его совершенно безотносительное к Булгакову доброе имя - выдающегося киевлянина и архитектора эпохи украинской сецессии.

Вот когда Киев будет знать о нем так же, как знают о своих выдающихся горожанах в Вене или Варшаве, тогда и можно будет говорить о "примирении". Хотя бы альбомчик его уцелевших по Украине сооружений подготовить для начала, чем не дело? Дед его большой кусок Подола построил, семья жены - вообще красота, о польском Киев у нас знают еще меньше, чем об украинском, - вперед, к труду, если вы действительно себя считаете историками Киева!

- Не думаю, что тут что-то более серьезное проявилось - не просто любовь к фигуре Булгакова?

- Действительно, недавние события в Музее русского искусства показали, что проблема глубже, и не в Булгакове здесь сила. Здесь уже не мертвый и оплеванный Листовничий, а живой и славный, из плоти и крови, потомок Терещенко, который пол-Киева построил, вернулся из Франции, чтобы законно "упомянуться" за память предков и историческое право и справедливость. И не реституций, заметьте, требуя, а всего-то-навсего - переименования основанного его семьей музея на "Галерею Терещенко", так, как раньше Музей западного и восточного искусства был переименован в Музей Ханенко.

И вот оказывается, что есть люди, готовые сражаться до пены из уст, аки львы, только чтобы не допустить такого переименования! Причем исчезновение с карты города "западного и восточного музея" никого не волновало, а "русского" - шум, "трогать нэ моги!". Некий ненормально агрессивный этот миф "российского Киева" выходит - и вовсе не желает мириться с историческими владельцами города.

Читайте также: Сегодня войной и патриотизмом прикрывают жлобство, хамство и криминал, - Сергей Жадан

А между тем есть целая гора "белых пятен" в двухсотлетней истории российского Киева, что их действительно давно пора исследовать без всяких мифов, честно и по совести, но никто почему-то не спешит этого делать. И адресатами моей статьи были, в первую очередь, наши русисты, которые на втором году войны все никак не могут "окститься" - и продолжают оставаться "областными" носителями колониального дискурса с центром в Москве, как им предписано.

Это то, что я писала еще в "Notre Dame": нам нужна наконец-то своя, украинская русистика, это безумно важна дисциплина, потому что есть куча вещей, которые о русской культуре знают только украинцы, и никто другой о них кроме нас миру не скажет. Кто, например, напишет о Сергее Бердяеве, без которого нельзя понять Николая Бердяева, о чем тот сам в своей автобиографии ясно и четко говорит: решающее духовное влияние имеет на меня мой брат?

И хотя бы одна душа из целой армии мифоносцев "русского Киева" всерьез заинтересовалась: а что же это за брат такой судьбоносный был? Россияне этого не напишут, потому что Сергей Бердяев имел несчастье считать себя украинцем: писал по-украински, принадлежал к киевской "Громаде", принимал активное участие в Литературно-артистическом обществе, дружил с молодыми Косачами, в том числе с Лесей Украинкой, - и все это уже восемьдесят лет никому у нас не интересно: что за человек был, чем на брата-философа так повлиял?..

Вот это и есть - суровый, дурацкий провинциализм: когда в Киеве только "перешивают" то, что в Москве носят.

- А сам Булгаков: не кажется ли Вам его история точно трагической? Что-то из Тычины, нет?

- Скорее Довженко, здесь действительно аналогия полная. И "комплекс разночинца", и амбиции, и "эго", и мстительность относительно "обидчиков", и патернализм, который приводит к дружбе с чекистами, и эта "боль" из-за того, что Сталин не оценил порыва - это все общее. Оба - авторы выдающихся контрпропагандистских произведений, которых советская пропагандистских машина подхватила и раскрутила, потому что ей надо было любой ценой преодолеть память о петлюровском Киеве: Булгаков в "Белой гвардии" создал миф Киева "белогвардейского", Довженко в "Арсенале" - Киева "красного". Оба, по большому счету, служили режиму: служили и мучились. Не позавидуешь такой судьбе.

И о "Мастере и Маргарите" лучшее, что я читала, это как раз то упоминавшееся исследование Каганской и Баар-Сели - после него вопросов не остается. Прекрасный сатирический роман, а вот линия с Христом - это уже, простите, "для бедных". Кто ищет в литературе действительно глубоких параллелей между сталинизмом и евангельской историей, поэтому лучше читать "Факультет ненужных вещей" Домбровского - там это сделано блестяще, и это реально один из последних "больших романов" в русской литературе ХХ века. А может, и вообще последний.

- Как Вы решаете для себя эту коллизию: когда писатель, несомненно, выдающийся, но в какой-то момент становится "на сторону зла". Читать его дальше? В нашем сегодняшнем контексте это очень актуально, хотя и другие примеры есть - тот же Хандке.

- Хандке, конечно, высококлассный прозаик. По крайней мере, был. И тогда, когда он вляпался в эту скандальную историю с поддержкой Милошевича, мои австрийские коллеги всерьез уверяли, что Хандке помешался. Но даже если помешался, действительно заболел душой - все равно остается "Страх вратаря перед одиннадцатиметровым", а то "от помешавшегося" - это уже "другая душа" писала.

Как сказал тот же Пилат, иже писака - писак: мы же не выбросим "Вместо сонетов и октав" Тычины потому, что через 13 лет спустя была написана "Партия ведет".

Но сегодняшних текстов Хандке я не читаю, и вот почему: я очень не люблю наблюдать за человеческим падением.

А в случае падения художника меня еще и останавливает боязнь увидеть, как тот, подселенный в человека "червь", как вирус, работает на разложение текста. Выедает даже хороший замысел изнутри, как яблоко. Это очень неприятно наблюдать, поверьте. И - главное - этого не скроешь, это всегда видно: сначала узкому кругу, а со временем и широкой публике. Тогда о таком авторе говорят - "исписался". Но на самом деле это не писатель "исписался", то человек "сломался" - и перестал быть надежной "подпоркой" для собственного таланта. Вот это-то единственное, чего писателю действительно стоит бояться.

- Вот-вот назовут нынешнего нобелевского лауреата по литературе - на кого бы Вы поставили, кого предпочитаете видеть триумфатором?

- После того, как в прошлом году шведская публика, по результатам опроса "Афтонбладет", включила меня в список номинантов на "народного Нобеля", все почему-то начали спрашивать о моих прогнозах - так, будто я член Нобелевского комитета! (улыбается, - ред.). На самом деле результат их голосования предсказать очень трудно - сколько раз бывали такие "неожиданки", как в "год Елинек", когда Комитет разрывался между двумя "фаворитами", и в итоге премию присуждали "непроходимому" кандидату, по принципу "так не доставайся же ты никому".

Лично я буду болеть за Ноотебома - это один из моих любимых современных авторов, тех, настолько близких "по крови", что когда тебя переводят на их язык, первая радость - от мысли, что теперь и он "сможет тебя прочитать"! И мне всегда было страх обидно, что никто у нас его как-то "не празднует" - даже чудесный "День поминовения", переведенный на украинский еще очень давно, прошел незамеченным... Но один палец буду держать и за Кадаре - думаю, теперь, когда европейским элитам зависит на новой выпонятливости к "беженским" культурам, шансы албанца серьезно возрастут. Нобель все-таки не забывайте, премия не в последнюю очередь политическая (так называемая "левацкая"), - а писатель из Кадаре действительно прекрасный, так почему бы и нет?
Источник: theinsider.ua
ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ:
Оставить комментарий
Видео дня
Новости
  • Последние
  • Читаемое
  • Комментируют
Календарь публикаций
«    Декабрь 2016    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031